Русичи на земле Балтии
(продолжение)


Как в Риге образовывали реки
и срывали горы


Потерянное княжество

Хроника Генриха Латвийского
(продолжение)


Нагая красавица

Латгалы — забытый народ

Забытый напиток русских рижан
"Позор рода Липхартов"
Уникальный видеосериал, составленный из лучших, самых интересных и содержательных сюжетов телепрограммы "Klio"...

Подробнее

Русичи на земле Балтии
(Окончание. Начало см. в №5 )

Третий цикл песен связан с призванием рыбаков — Петра, Якова, Яниса (Иоанна) в апостолы.

Pēters, Jānis, Jēkabiņš
Tie trīs Dieva zveinieciņi,
Jūrā tīklus salaiduši,
Paš' pie Dieva aizgājuši.

Петере, Янис, Екабиньш —
Они трое — Божьи рыболовы,
В море сети закинули,
Сами к Богу пошли.

Н.К. Рерих. Никола. Эта и другие, названные выше песни, точно перефразируют евангельское сказание о призвании Христом апостолов. Остаётся выяснить, что сюжет этой и следующих песен восходит к православной, а не католической традиции. Дело в том, что в день соответствующего праздника только в православной церкви читается Евангелие от Матфея, где имеется именно такая фраза; "И сразу свои сети оставив, они за ним следовали". У католиков в соответствующий день читается этот эпизод из Евангелия от Луки, в котором такой фразы нет.

Для сравнения приводим вариант песни, записанной в католической Алсунге (Курземе).

Pēters, Jānis, Jēkabiņš,
Tie trīs Dieva zvejnieciņi.
Pēters — tīkla metējiņš,
Jēkabs — laivas īrejiņš.
Tas Jānītis Dieva dēls,
Tas guļ laivas dibenā.

Петр, Янис, Екабиньш —
Это трое Божьих рыбаков.
Петр сети забрасывает,
Екабс лодку гребёт,
Этот Янитис Божий сын,
Он лежит на дне лодки.

Здесь из Евангельского повествования осталось только обозначение "Dieva dēls", что является переложением на латышский язык Евангельского словосочетания "Сынове Божие", и может быть как православного, так и католического происхождения. Концовка же песни — явно пародийного содержания, указывает на католический источник песни.

Четвёртый православный цикл — Егорьевские или Юрьевские песни:

Kas tas bija, kas atjāja
Ar dūmainu kumeliņu?
Tas atnesa kokam lapas,
Zemei zaļu āboliņu.

Кто это, кто прискакал
На гнедом жеребчике?
Он принес дереву листья,
Земле зелёный клевер.

В вариантах упоминается "серебряный конек" ("sudrabiņu zirdziņā", "муж в броне" "bruņots vīrs").

Все эти образы пришли в Юрьевские песни с православных икон святого Юрия, с которыми православные священники обходили с крестным ходом поля латышей с молебствиями о даровании полям изобилия и плодородия.

Влияние православия сказалось также в том, что латгалы с Х-ХI веков сжигание трупов заменили захоронением в могильниках. Само латышское название могилы "kaps" происходит от глагола "копать" (латышское "kāpāt" с несколько иным значением "рубить, размельчать").

С православием связан также обычай поминать покойников весной (особенно на Троицу). У католиков покойники поминаются осенью — 2 ноября повсеместно. Весенние поминовения умерших усматриваются; в такой народной песне:

Visa zied kapsētiņa
dzelteniem ziediņiem.
Tur guļ mans tēvs, māmiņa,
Tur māsiņa rakstītāja.

Всё кладбище цветёт
Жёлтыми цветками.
Там лежат мой отец, матушка
Там сестричка — вышивальщица.

Цвести жёлтыми цветками кладбище может только весною, на Троицу. Именно, жёлтыми цветками! В ноябре жёлтых цветков больше нет. Если цветы и сохранились, они приобрели лиловую, серо фиолетовую расцветку.

Были ли русские православные клирики постоянными жителям латгальских политических центров (и, следовательно: с ними вместе на этой территории жили их семьи, "чада и домочадцы") или они присылалось на время как бы в командировку — трудно определить. Скорее, это были постоянные жители: для того, чтобы успешно "пасти стадо Христово", надо было хорошо с ним познакомится, приобрести его любовь и уважение, а для этого необходимо было продолжительное время. Как бы то ни было, церковнославянская служба была местными жителями хорошо понимаема. Свидетельство тому — приведенные выше факты проникновения в латышский фольклор евангельских текстов, обрядов и практики православного богослужения. О том же говорит и проникновение в латышский язык довольно многочисленных православно-церковных и религиозных слов, которые не только распространились по всей Латвии (включая и католическо-лютеранские Видземе и Курземе), но сохранились до сего дня в составе основного фонда латышского языка.

Приводим перечень этой лексики:
"Baznīca" (божница, церковь), "krusts" (крест), "kristīt" (крестить), "svēts, svētais" (святой, освятить), "svētki" (святки), "svece" (свеча), "grēks, grēkot" (грех, грешить), "mokas, mocīt" (муки, мучить), "gavēt" (говеть), "zvans zvanīt" (звон, колокол, звонить), "nedēļa" (неделя), "gads (год), "klanīties" (кланяться), "kūms" (кум), слова с корнем "бог"; "bagātība, bagāts, ubags" (богатство, богатый, убогий). Как указывал Я. Эндзелин, если бы последние слова не были заимствованиями, а восходили к балто-славянскому языку, то соответственно законам развития латышского языка, они звучали бы: "baguots, baguotiba".

Не повлияла ли латинская терминология на формирование латышских слов, обозначающих церковно-религиозные представления?

В одном единственном случае мы имеем дело с таким явлением. Если от кривичей было заимствовано церковно-славянское слово "крест" от более древнего "кръсть", в латышской форме "krists", то под влиянием близкой родственной латинской формы "сruх" латышское слово несколько видоизменяется и превращается в "krusts". Такие же изменения произошли со словом "крестить" — "kristīt", которое под воздействием близкого латинского слова превратилось в "krustīt". Латинское название Бога "Deus" способствовало превращению древнелатышского божества судьбы и счастия "Dievs" (аналогичное древнеславянскому "Диву") в верховное божество христианского Олимпа под именем "Dievs", который из довольно непритязательного божества судьбы и счастья превратился во Вседержителя, Творца неба и земли.

Итак, проводником в латышскую среду и латышский язык православной идеологии, морали и лексики были русские клирики. Были ли среди православных клириков местные уроженцы, выходцы из среды латгалов, отпрыски смешанных браков? Если и признать переписчика "Гюргия с Городища" (Евангелие 1270 года в Национальной библиотеке в Москве, копия в Латвийской национальной библиотеке) латышом "сын попа, глаголемого лотыша", в чём сомневаются исследователи этого вопроса, то это были единичные, исключительные случаи. Именно поэтому переписчик и отметил свою национальность, которая была весьма необычна в православном мире.

Правда, Янис Ниедре в своей повести "И ветры гуляют на пепелище" (Рига, 1989) силой своего воображения создал образы и православного священника-латыша Андрея, отца Юргия — монаха полоцкого монастыря и переписчика Евангелия, и внешний вид православного храма в Пилишском замке (в округе Ерсики) на берегу озера Блейды: только "купол-луковица указывал на то, что это православная церковь, а не поставленная не на месте банька. Над невысокой дверью, в серебряном окладе — изображение пресвятой Девы". Православие на рубеже эпох в Эстонии отобразил в своей повести "Адо" Вильгельм Кюхельбекер.

Клирики в Латвии, как и в последующие времена, были ставленниками Полоцкого епископа для Ерсики и Кокнесе, Псковского для Талавы-Беверины.

Если учесть, что в Латвии таких центров православия в ХII-ХIII веках насчитывалось несколько (Ерсика, Кокнесе, Талава-Беверина), а со священниками и причтом селились на более или менее постоянное жительство немалочисленные семьи духовных лиц и прислуга, то количество православных духовных лиц, их родственников и слуг было немалочисленно. Правда, в отличие от "умыкнутых" жён, духовные лица и "иже с ними" концентрировались в центрах латышских областей.

Православное духовенство пользовалось большим почётом и уважением даже среди приверженцев старых верований и обычаев, которые, так же как и прежние верования и обычаи, были тесно связаны с первобытной магией, обожествлением сил природы и культом предков. Обряды и обычаи православия и теперь в большой мере были направлены на приобретение материальных благ: усиление плодородия почвы, приплода скота, благоденствия семьи. Если учесть, что новая православная вера располагала четко и впечатлительно разработанным ритуалом, системой священнослужителей, впечатляющими храмами и принадлежностью церковного обихода, — становится понятным успех новой религии и на земле латышей. Этому способствовало и то обстоятельство, что православие не претендовало (как это делало впоследствии католичество) на светское господство, довольствуясь только своей десятиной.

В этой связи высказывалось даже предположение, что легендарный верховный жрец и правитель всех балтов Криву Кривс в Ромове никто иной, как православный (русский) священник. По крайней мере, его внешнее описание (длинные белые одежды, длинная седая борода) очень напоминают облачения и внешний вид православного духовного лица. К тому же и само название этого первосвященника наводит на мысль, о происхождении из латышского этноним "krievs".

О том, как глубоко проникал в сознание латышей авторитет православных священников, свидетельствует и легенда о "Беверинском вайделоте" (использованная впоследствии поэтом Аусеклисом в своём стихотворении-балладе ("Чудесная песня вайделота") — на самом деле православного священника, неслыханная до того язычниками-эстонцами песня "carmen" заставила нападавших на Беверину эстонцев снять осаду и уйти восвояси. Всё дело в том, что никакого "вайделота" в православной Беверине во время нападения эстонцев быть не могло.

Этим "вайделотом" не мог быть и католический каноник, как утверждают немецкие и латышские комментаторы. Его присутствие также совершенно неуместно в крепости православных князей Таливалдиса и его православных сыновей. Кроме всего прочего, для католического духовенства не совсем обычное явление — активно участвовать в обороне осаждённых крепостей. В то же время в Византии, и впоследствии, в Киеве, Новгороде, Пскове и других русских городах — это было обычным явлением: во время осады города или крепости православное духовенство устраивало крестные ходы вокруг осаждаемого объекта, что обычно, если верить многочисленным русским преданиям, всегда завершалось снятием осады.

То же, очевидно, произошло и в Беверине во время осады эстонцами, отображенной Генрихом Латвийским в своей Хронике. В его описании непонятна только игра "вайделота" на музыкальном инструменте. Комментаторы полагают, что это было отнюдь не кокле, хорошо известная эстонцам, а какая-то труба. Возможно, что перед нами такое явление, когда православие в своей обрядности вбирало что-то из местной культуры, обогащая тем свои возможности воздействия.

Б.Ф. Инфантьев
Председатель Рижского общества славянских историков

1x10.gif (44 bytes)
О нас
Проект "Klio" существует с осени 1993 года, когда 27 сентября на латвийском телеканале KS-video вышел в эфир первый выпуск нашей программы...

Подробнее


Адрес редакции:
Латвия, LV-1010, г. Рига, а/к № 781

Е-mail: kum@inbox.lv

Моб. тел.: 9607043

Ранние выпуски журнала "Klio" можно приобрести по адресу:
г. Рига, ул. Сколас, 30 (Стабу, 4), магазин Avico, тел. 7-271540!

Предлагаем вашему вниманию цикл историко-образовательных экскурсий по Риге...

Подробнее